Глаза неповторимой красоты

Бодлер называл брак своих родителей «патологическим, старческим и несуразным», поскольку отец его глаза неповторимой красоты был на тридцать с лишним лет старше матери. Франсуа Бодлер умер в 1827, и через полтора года вдова вышла замуж за майора Опика, впоследствии генерала, французского посла в Испании и сенатора. По общему мнению, второй брак матери навсегда лишил Бодлера душевного равновесия, и его характер сформировался под воздействием классического Эдипова комплекса. Учился Бодлер весьма небрежно и был изгнан из лицея Людовика Великого за мелкий проступок. В 1839 он шокировал своих родных заявлением, что хочет посвятить себя литературе, но все же поступил в 1840 в Национальную школу Хартий, где появлялся лишь время от времени. Куда больше привлекала его студенческая жизнь Латинского квартала: именно в эти годы он наделал долгов, пристрастился к наркотикам и заразился сифилисом, который через 25 лет станет причиной его смерти. В 1841 отчим оплатил его долги и отправил на два года в Индию. Поврежденный штормом корабль добрался до острова Маврикий, и там Бодлер убедил капитана отправить его назад во Францию. Плавание это оказало несомненное влияние на будущего Бодлера: тропические пейзажи, звуки, запахи послужили основой для красочных экзотических картин в некоторых из величайших его творений. В апреле 1842 Бодлер достиг совершеннолетия и вступил во владение наследством, составлявшее около 75 тысяч франков и позволившее ему вести рассеянную жизнь светского денди. Уже к 1844 он растратил половину капитала, поэтому семья сочла разумным установить судебную опеку над оставшимися деньгами. Бодлер был глубоко оскорблен поведением матери, посягнувшей на его свободу. К тому же, это решение имело для него катастрофические последствия: отныне он не имел достаточных средств к существованию и был не в состоянии заплатить кредиторам, которые преследовали его до конца жизни. Изначально присущие ему бунтарские настроения заметно усилились, и ярче всего это проявилось во время Февральской революции 1848 г., когда он стал участником баррикадных боев. Однако после декабрьского переворота 1851, упразднившего республику, Бодлер почувствовал отвращение к политике и полностью утратил к ней интерес.

Свою литературную деятельность Бодлер начал с критических статей о живописи Давида и Делакруа. Первым его опубликованным сочинением была статья «Салон 1845 г.». Большое значение имело для него знакомство с творчеством Эдгара По: страстный интерес к этому писателю он сохранил на всю жизнь — переводил его сочинения и писал о нем критические статьи в 1852-1865. В 1857-1867 Бодлер публиковал в периодической печати стихотворения в прозе, собранные в единый цикл под названием «Парижский сплин», они были изданы посмертно в 1869. В 1860 под общим названием «Искусственный рай» были изданы три произведения: «Вино и гашиш» (1851), «Поэма о гашише» (1858) и «Опиоман» (1860) — о воздействии гашиша и опиума на сознание человека и художника. Бодлер сам познал все круги искусственного рая, но в период работы над сборником отказался от приема опиума. Однако во время последней роковой поездки в Бельгию он снова стал искать утешения в наркотиках, и в апреле 1865 с ним случился удар. Частично парализованный, он утратил дар связной речи; его перевезли в Париж, где он и скончался.


Первые стихи Бодлера печатаются в 1843 – 1844 годах в журнале «Артист» («Даме креолке», «Дон Жуан в аду», «Малабарской девушке»).
Важнейшим моментом в процессе становления общемировоззренческих и литературных ориентаций Бодлера стали конец 1840-х и начало 1850-х годов. Судьба Бодлера в эти годы олицетворяла участь той части французской интеллигенции, которая разделила гнев и иллюзии народа, вместе с ним сражалась за свержение трона, возлагала утопические надежды на республику, сопротивлялась узурпации власти Луи Бонапартом, натолкнувшись, наконец, на горечь и унижения капитуляции. Бодлер не только участвовал в баррикадных боях февраля и затем сотрудничал в республиканской прессе, Бодлер сражался вместе с парижскими рабочими на баррикадах и в июне 1848 г..

Городской пейзаж, приземлено-будничный, насыщенный грубыми деталями, перерастает в символ, полный волнующих загадок, побуждающий Бодлера задумываться о мире, им воссозданном (Роль и назначение пейзажа в "Стихотворениях в прозе"). Лиризм диптиха сложен: мрачное открытие грязного, отвратительного сочетается с ощущением полноты жизни, могущества ее природных начал, их взаимопереходов, контрастов. Интересна композиция диптиха. Поэт живописует, вопрошая, хотя и не ставит прямых вопросов и не дает прямых ответов. Диптих начинается с упоминания о тех, «кто имеет право на отдых после дневных трудов». Это – рабочий, ученый. День принадлежит созиданию – таков оптимистический смысл движения авторской мысли, отраженной в композиции диптиха.

Глубокое разочарование Бодлера в возможности действием утвердить идеалы, недавно еще вдохновлявшие его, сочетается с упорством в бунте против мрачных сил, которые одержали верх и торжествуют. Подобная мятежность пройдет через все творчество Бодлера. Хотя он навсегда отходит от былых революционных увлечений и отворачивается от политики, как таковой, один из разделов строго продуманной по композиции поэтической книги «Цветы зла» получит название «Бунт»(«Мятеж»). Помимо «Отречения святого Петра» в этот раздел войдут стихотворения «Авель и Каин» и «Литании Сатане». Триптих написан в традициях романтизма с его приверженностью к христианской символике, трактуемой свободно, часто полемично по отношению к церковному канону. Сатана и Каин представлены прежде всего как бунтари.

Свои надежды и свою молитву Бодлер обращает не к Богу, а к Сатане – его антагонисту – в стихотворении «Литания Сатане». Caтана в «Цветах Зла» – не просто один из персонажей, но герой, с которым автор связывает свои надежды, обманутые Богом, а потерянный paй становится символом некоего идеального мира, к новому обретению которого в далекой и, по существу, бесконечной перспективе будущего можно приблизиться лишь по пути искусства. Впрочем, в своих мировоззренческо-эстетических поисках Бодлер в равной мере допускает возможность опоры и на Сатану, и на Бога – об этом он недвусмысленно заявлял в «Гимне Красоте» и еще не раз вернется к этому тезису, например, в поэме «Плаванье»: «Ад или Рай – едино!»

Характер стихотворений, написанных Бодлером после 1852 г., меняется. Вообще, начало 1850-х годов стало важнейшей вехой в оформлении литературно-эстетических взглядов Бодлера. В статье «Школа язычников» он выступает за такое искусство, в котором мир явлен не только в материальной, внешней форме, но и в движении духа, человеческих чувств и интеллекта. Только такое «цельное» искусство он считает жизнеспособным.

В 1852 году Бодлер публикует большой по объему и глубокий по содержанию очерк «Эдгар По, его жизнь и творчество» (впоследствии он станет предисловием к переводам рассказов американского писателя, изданным Бодлером в 1856 году). В этом очерке, а также в «Новых заметках об Эдгаре По» (1857) он размышляет о принципах творчества, отвечающих новому времени. В творчестве Э. По Бодлер видит нечто вроде образца или эстетического ориентира для самого себя.

После 1852 г. Бодлер сблизился с Готье и Банвилем и гораздо спокойнее, чем раньше, даже сочувственно относился к культу совершенной, неподвижно величавой красоты, отличающей эстетику Готье. Однако, главное направление поисков автора «Цветов зла» явно не совпадало с принципами будущих кумиров парнасской школы. Даже отказавшись от многих идеалов юности, Бодлер остался верным требованию быть современным, выдвинутому им еще в 1840-х годах. Причем на этом новом этапе творчества особый акцент приобретает сформулированное им еще в статье «Салон 1846 г.» толкование современности прежде всего как «современной манеры чувствовать». Усиливается субъективность творческого поиска Бодлера. Поэт настаивает на особом, очень важном значении правды, которую он в силу своего таланта и особой организации души, может поведать людям.

Специфика поэтического «почерка» Бодлера в полной мере проявилась в опубликованном в 1857 неповторимой году сборнике «Цветы Зла». Этот сборник свидетельствует о неповторимой индивидуальности таланта его автора и в то же время о наличии органической связи мыслей, чувств и мировосприятия Бодлера с его эпохой. «Цветы Зла» считаются началом нового этапа в истории поэзии XIX века.

Сразу же после выхода в свет «Цветов Зла» Бодлер и издатели книги становятся «героями» судебного процесса, признаны виновными в оскорблении общественной морали и приговорены к денежному штрафу, уплате судебных издержек и изъятию из книги шести стихотворений: «Лета», «Драгоценности», «Лесбос», «Окаянные женщины», «Той, что слишком весела», «Превращение вампира».

Однако вердикт суда – это всего лишь один из полюсов восприятия «Цветов Зла» современниками Бодлера – полюс крайнего неприятия. Гонителям Бодлера противостоят выдающиеся французские писатели: В. Гюго, Г. Флобер, Ш. Сент-Бёв, П. Бурже и др.

«Цветы Зла» – новаторское произведение, так как заключает в себе черты характерного для поколения Бодлера мироощущения и утверждает новый принцип поэтической выразительности: романтический спонтанный лиризм, так же как декоративная изобразительность «пaрнасской» поэзии, отступают у Бодлера перед суггестивным иносказанием.

В 1861 году выходит второе прижизненное издание «Цветов Зла», дополненное тридцатью пятью новыми стихотворениями; в нем впервые выделяется раздел под названием «Парижские картины».

В окончательной редакции сборник состоит из шести циклов «Сплин и идеал», «Парижские картины», «Вино», «Цветы Зла», «Мятеж», «Смерть». В композиции сборника отражается общее направление мысли Бодлера, которая развивается концентрически, постоянно тяготея к идее, заданной в названии и акцентированной во «Вступлении» к книге.

Смысл название сборника вызывает много вопросов. Поэт высказывался на этот счет не слишком внятно. Когда в 1857 году «Цветы зла» были объявлены аморальной книгой и организован суд над ней, Бодлер писал, что в целом его стихи преисполнены «отвращением ко злу», но позже в набросках для предисловий ко второму и третьему изданиям подчеркивал, что его увлекала возможность «извлечь красоту из зла». Эти противоречивые высказывания не позволяют легко обнаружить истину. По-видимому, в первом случае Бодлер стремился защититься от пристрастных судей, а во втором – отдавал дань склонности к эпатажу, характерному для друзей его юности, «малых романтиков», среди которых Бодлер особенно выделял Готье.

Очевидно, для истолкования «Цветов Зла» чрезвычайно важна бодлеровская концепция универсального зла. Зло универсально в том смысле, что присутствует не только в окружающем человека мире, в уродствах социального бытия, в стихийных силах природы, но и в самом человеке. Однако это не значит, что человек однозначно зол. В нем воплощены оба противоположных начала, он мечется между добром и злом. В стихотворении, открывающем сборник («Вступление»), Бодлер говорит, что, сознавая свою причастность к пороку, злу, он страдает, ему не дают покоя угрызения совести, но и «муки совести» его не всегда чисты.

Характерно, что Бодлер не обличает человека, а сострадает ему, потому что и сам он человек, отмеченный той же двойственностью. Свои стихи он обращает к тому, кого называет «лицемерный читатель, мой брат, мой двойник».

Зло универсально, но не абсолютно. Оно – лишь одна сторона двойственного во всех своих проявлениях бытия. Будучи антиподом добра, оно одновременно доказывает, что добро существует и побуждает человека к очищению, к свету. Муки совести не всегда остаются бесплодными, они – свидетельство того, что человека неодолимо влечет к высокому и благородному – ко всему, что вписывается в гамму добра и идеала: «О, наша слава и утехи, / Вы, муки совести во Зле» («Неотвратимое»).

В бесконечно емкое понятие «зло» у Бодлера входит и страдание, причиняемое индивиду проявлениями зла вне человека и в нем самом, тот аспект смысла заключен в подлинном названии сборника: «Les fleurs du Mal». Mal по-французски – не только зло, но и боль, болезнь, страдание, и этот оттенок значения слова Бодлер обыгрывает в посвящении книги своему другу Т. Готье: «...посвящаю эти болезненные цветы...» Бодлеровские «Цветы Зла» – не просто зарисовки проявлений зла, наблюдаемые поэтом-созерцателем, но и плоды страданий, причиняемых злом, зло, «проросшее» сквозь человеческую душу и порождающее в ней угрызения совести, болезненные реакции сознания, отчаяние, тоску, – все это Бодлер выражает словом «сплин».

Зло и добро соотносятся у Бодлера с понятиями «естественное», «природное», «физическое», с одной стороны, и «духовное», присущее только человеку, – с другой. Зло – атрибут природного, физического начала, оно творится естественно, само по себе, тогда как добро требует от человека усилий над собой, соблюдения определенных норм и принципов или даже принуждения. К осознанию добра и зла способен лишь человек благодаря присутствию в нем духовного импульса, и эта же способность побуждает его противиться абсолютной власти зла, обращая свои надежды к идеалам добра. Отсюда название самого большого по объему и самого значительного по смыслу цикла книги – «Сплин и идеал».

Отдельные стихи и целые книги «Стихов зла» свидетельствуют о широте той сферы чувств, которую она охватывает. Поэта привлекают проблемы эстетики, философии, социальной жизни, пропущенные через эмоциональный мир человека. Он не отвергает свой былой опыт, даже если отчужденно относится к событиям и явлениям, ранее его живо волновавшим. Таков уже упоминавшийся цикл «Бунт», непосредственно связанный с участием Бодлера в революции 1848 -ого г..

Если непосредственно рассматривать «Цветы Зла» в аспекте биографии автора, то можно сказать, что он опирается на «память души», не считая возможным исключить из сферы «современных чувств» те, что возникают в связи с перипетиями политической и социальной жизни. В 1852 – 1857-ом годах в бодлеровской концепции «личность – общество» акценты смещаются. Его теперь волнует не их прямое столкновение, а глубины и тайны, причем интимный мир человека предстает как «волнение духа во зле» (так охарактеризована книга в письме к адвокату, защищавшему на суде «Цветы Зла»).

Естественно, что «Цветы зла» дали основание для сопоставлений с личной биографией автора. Они есть уже в открывающем книгу философско-эссеистическом цикле стихотворений, где концепция поэтического творчества предстает как непрестанное борение антиномий не только абстрактно-интеллектуального порядка, но и плана личного, как столкновение грубого диктата реальности, сгибающего и уродующего творца. Еще очевиднее биографические моменты в интимной лирике. И тем не менее Бодлер был глубоко прав, настаивая на необходимости разделять лирического героя и автора «Цветов Зла».

Ставя целью обнаружение сущности современной жизни, Бодлер не просто воссоздает пережитое. Он сгущает противоречия и трагизм реальности. А поскольку социальный и политический аспект отодвинут на второй план, моральный начинает превалировать. И в этой связи порой возникают поразительные парадоксы. Много сил души отдано воссозданию темных сторон действительности. Поэт убежден, что бросает в глаза буржуа неприглядную правду о его подлинной сущности. Но издевательство над внешней благопристойностью порой переходит в сатанинский смех над сутью человека, даже в мучительство и самоистязание. Наряду с этим в сборнике встречаются стихотворения, исполненные добрых и высоких чувств, стремлений к идеалу. Лирический герой Бодлера предстает человеком, утратившим гармонию и единство душевной жизни. Это противоречие, если читать книгу «Цветы Зла» как целое, является ее главным трагическим конфликтом, с горечью воспринимаемым автором. В разделе «Сплин и идеал» есть стихотворение «Гэаутонтиморуменос», где об этой антиномии говорится в прямой форме. Там же констатируется ее безысходность. Но это стихотворение все же лишь частный случай. «Цветы Зла» – книга опровержений и вопросов, а не деклараций и четких ответов. Этому соответствует выраженное в критических статьях Бодлера 1850-х годов требование писать свободно, не связывая себя стереотипом – классическим или романтическим. Отрицая романтиков и классиков, Бодлер одновременно обращается к их опыту, как, впрочем, и к опыту По, Байрона, Гойи, Делакруа, художников Возрождения.

Особое место в первом разделе цикла «Сплин и идеал» принадлежит стихотворениям об искусстве: «Альбатрос», «Соответствия», «Люблю тот век нагой...», «Маяки», «Больная муза», «Продажная муза», «Красота», «Гимн Красоте» и др. Как бы ни трагична была судьба поэта («Альбатрос»), художника («Маяки»), любой творческой личности, они – «маяки», светочи духа в истории человечества, и назначение их в искусстве – выражать реальную жизнь, в которой добро и зло так же нерасторжимы, как неразлучны красота и страдание. Этот общий постулат является исходным во всех размышлениях Бодлера о принципах творчества. В «Гимне Красоте» из него рождается мысль о невозможности ассоциировать красоту только с добром, противопоставляя ее злу. Красота в его понимании выше добра или зла; будучи соизмеримой лишь с бесконечностью, она и ведет «в то беспредельное, что нам всегда желанно».

Выражая свое представление о красоте в нескольких стихотворениях, которыми открывается первый раздел, Бодлер словно бы противоречит самому себе: он восхищается то спокойной величавостью и бесстрастием («Красота»), то движением и устремленность ввысь («Воспарение»), то сложность, зыбкостью, взаимопроникновениями и переходами различных форм («Соответствия»).

Эта нестабильность поэтического кредо отражает присущую Бодлеру в этот период абсолютизацию красоты, к вопросу о которой Бодлер многократно обращается и в поэзии, и в статьях. По сути дела им разделяется отвечающая духу его времени концепция красоты. Современная красота в его понимании много сложнее, чем зримая гармония линий, пропорций или цветовых эффектов; совершенство пластических форм ассоциируется в стихотворении «Красота» с неподвижностью и холодным бесстрастием. Такой красоте поклоняется «школа язычников». Возражая ей, Бодлер говорит: «...Есть красота у нас, что древним неизвестна...» («Люблю тот век нагой...»). Современную красоту Бодлер определяет как «странную» или «не обычную» (bizarre – в статье «Всемирная выставка 1855 г.»), вкладывая в этот эпитет неоднозначный, многоплановый смысл.

«Странная» красота чужда абстрактному идеалу совершенства, она обнаруживается в конкретном, в частных явлениях, во всем, что своеобразно и неповторимо, не похоже ни на что другое, необычно и в этом смысле «странно». Суть этой новой, современной красоты – не во внешней декоративности, а в выражении скрытых, глубинных движений души человека, его сомнений, страданий, печали, тоски. В этой гамме чувств проявляется надломленное сознание целого поколения, молодость которого совпала с событиями 1848 – 1851 годов, а зрелые годы – с режимом Второй империи: утрата последних иллюзий, связанных с верой в прогресс общества и совершенствование человека, недоверие к романтическому идеализму, апостолами которого оставались В. Гюго и Жорж Санд.

К поколению Бодлера принадлежали Г. Флобер, Ш. Леконт де Лиль, Т.де Банвиль, Г. Берлиоз, И. Тэн. В их романах, стихах, дневниках воплотились бесчисленные вариации настроений, которые особенно пронзительно звучат в поэзии Бодлера. В представлении Бодлера искусство и скорбь неразделимы. Меланхолия – вечная спутница красоты. «Я не могу представить себе… такой красоты, в которой совсем отсутствовало бы Несчастье»,— записывает он в одном из черновых набросков. Из такового видения жизни и «странной» красоты окружающих Бодлера «лиц, что ранят сердечный язв печать», и рождаются в 50-е годах «Сплин» (название четырех стихотворений), «Веселый мертвец», «Бочка ненависти», «Надтреснутый колокол», «Фантастическая гравюра», «Жажда небытия», «Непоправимое» и др.

В бодлеровской концепции прекрасного, изложенной позднее более полно в статье «Художник современной жизни» (1863), соединяются два начала: вечное, незыблемое, и современное, обусловленное определенной эпохой, причем особое внимание Бодлера привлекает эта вторая историческая «ипостась» красоты, ее конкретность, то есть специфика coвременной жизни во всех ее проявлениях, включая и уродливые, отталкивающие. Принципу современности в искусстве он посвящает специальную главу, которую так и называет: «La Modernite» («Дух coвременной жизни»). Бодлер не признает красоты, не отмеченной духом современности, характеризуя ее как «банальную», «неопределенную», «абстрактную» и «пустую».

Таким образом, острое чувство современности побуждает Бодлера, по существу, отвергнуть ориентированный на античное искусство «парнасский» идеал прекрасного, которым было навеяно его стихотворение «Красота». В «Гимне Красоте» и в стихотворении «Люблю тот век нагой...» он утверждает принцип «современной красоты». Это означает, что он признает в качестве предмета искусства все явления окружающей человека реальности и все порожденные ими переживания субъекта, все вариации и оттенки духовных состояний современного человека.

Наблюдая реальную жизнь, Бодлер встречает в ней не идеальную красоту, а лишь проявления красоты «странной», необычной, иногда причудливой и даже шокирующей. Это приводит Бодлера к стремлению расширить сферу поэзии, отведя в ней заметное место безобразному, отвратительному. Знаменитое стихотворение «Падаль» стало эпатирующим благонамеренную публику манифестом подобных устремлений.

Бодлер намеренно вводит в целый ряд своих произведений образы, способные эпатировать и даже ужаснуть («Поездка на Киферу», «Пляска смерти», «Фантастическая гравюра», и др.). Благодаря устремленности поэтической мысли Бодлера к высокому, духовному в его творчестве если не преодолевается полностью, то в значительной степени приглушается лейтмотивная тема страдания, например в стихотворениях «Лебедь», «Живой факел», «Духовная заря». Но самым серьезным аргументом, смягчающим «муки совести во зле», в книге становится искуссто - сфера творческой деятельности человека и одновременно воплощение духовных начал и вечных ценностей жизни.

В цикле «Сплин и идеал» находят выражение не только самые общие представления Бодлера о красоте, искусстве, судьбе художника, но и концепция «соответствий», которая является отличительной особенностью его эстетики. В поэтической форме она воплощена в знаменитом программном сонете «Соответствия», а теоретически аргументирована в статьях об Э. Делакруа, Р. Вагнере и Т. Готье.

Бодлер различает два типа соответствий. Первый – между физической реальностью и сферой духовного, между миром чувственных форм и миром идей. Предметный мир – это совокупность символов, знаков мира и идей.

Каждое в отдельности человеческое чувство дает лишь далекие и смутные, как эхо, отзвуки, то есть несовершенное знание о мире. При этом одна и та же идея или ее вариации могут воплощаться в чувствованиях разного характера именно потому, что между последними существует некая аналогия, внутренняя сущностная связь: «Перекликаются звук, запах, форма, цвет». Благодаря этому «согласию», то есть единству, чувства способны уловить заключенную в материальном явлении идею в ее полноте. Они подобны инструментам в оркестре: каждый ведет свою партию, но симфония рождается только при их слаженном звучании.

Этот тезис о межчувственных связях (синэстезии) Бодлер иллюстрирует конкретным примером соответствий: запах тела ребенка, звук свирели (в подлиннике – гобоя), зелень сада выражают одну и ту же идею свежести, чистоты, безыскусности, искренности, простоты.

Выстроить в один ряд эти субъективные чувственные ассоциации Бодлеру помогает воображение – высшая творческая способность, «божественный дар», соединяющий в себе и анализ, и синтез. «Именно благодаря воображению мы постигаем духовную суть цвета, контура, звука, запаха», – утверждает Бодлер в статье «Салон 1859» г.».

В отличие от романтиков, которые все права отдавали творческому воображению, Бодлер не меньшую роль отводит и мастерству, технике, труду, без которых не добиться максимально выразительной формы. Совершенство формы у Бодлера становится средством преодоления ущербности жизненного материала – реалий «эпохи упадка», как он называл свое время. Поиски совершенной формы он считал «героизмом времен упадка», и не случайно его излюбленным жанром был сонет, который благодаря своей строго выверенной, изощренной структуре позволяет передать тончайшие оттенки восприятия мира человеком, выразить даже то, что кажется невыразимым. «Невыразимого не существует», – с сочувствием повторяет Бодлер слова Т. Готье.

В период создания «Цветов Зла» Бодлер был занят поисками новой изобразительности, ярко проявившимися в стремлении Бодлера запечатлеть непосредственность ощущений, переживаний («Гармония вечера») и одновременно передать через мгновенное и преходящее вечные и универсальные сущности. Так, в стихотворении «Экзотический аромат» Бодлер пытается передать всю гамму чувств, охватывающих человека, когда он слышит запах духов, созданных на основе растений, привезенных из чужих стран. Экзотический аромат уносит лирического героя в далекий мир, воскрешая целый ряд представлений о том пространстве, с которым он связан. Мысленным взором герой проникает в иные земли, перед ним, как в калейдоскопе, проходят сменяющие друг друга яркие и живые картины.

В искусстве Бодлер делает открытия, сопоставимые с открытиями живописцев – экспрессионистов. Основа поэтического образа у Бодлера – это связь человека и внешнего мира. Материальная предметная реальность присутствует в его поэзии не только как данность окружающего мира, но и как объект чувственного, эмоционального и интеллектуального восприятия действительности человеком. В статье «Философское искусство» он говорит о присущем подлинному искусству «суггестивной магии, благодаря которой соединяются объект и субъект, внешний по отношению к художнику мир и сам художник». Действительно, его поэзия не описательна, а иносказательна и суггестивна. Яркими примерами, подтверждающими это, являются стихотворения «Предсуществование», «Живой факел», «Гармония вечера», «Музыка», «Сплин» («Когда на горизонт, свинцовой мглой закрытый...»).

Увлеченный поисками средств новой выразительности Бодлер в то же время вновь и вновь обращает свой взор к классицистическому типу художественного творчества, беря у него не только общую тенденцию, но и частности: строгость композиции, традиционность строфики, ритмического строя, рифмы. «Странный классик тех областей, которые сами по себе к классике не относятся», – сказал о Бодлере его современник Арсен Уссей.
Второй цикл «Цветов Зла» – «Парижские картины» – оформился лишь во втором издании книги в 1861 году. Его лейтмотивом стала урбанистическая тема, тема города, которую Бодлер считал непременной в современном искусстве. Главное, что привлекает его в большом городе, – это не «величественное нагромождение камня», металла, труб, «изрыгающих в небосвод густые клубы дыма», не «ажурные переплетения» строительных лесов, а драматические судьбы людей, живущих под крышами современных городов, а также «величие и гармония, порожденные огромным скоплением людей и зданий, глубокое и сложное обаяние многовековой столицы, познавшей и славу, и превратности судьбы».

В урбанистических стихах Бодлера город представлен в разных аспектах. Иногда это реальные картины Парижа. В городском пейзаже соединяются природное и рукотворное, созданное человеком; Бодлер наблюдает одновременно «и в небесах звезду, и лампы свет в окне» («Пейзаж»).

В период создания этого цикла завязалась переписка между Бодлером и Гюго. Изгнанник восхищался талантом своего корреспондента, говорил об их творческой близости, но и спорил с ним, защищая идею прогрессивного развития человека и человечества. Бодлер был явно не согласен с этим, социальная несправедливость казалась ему вечной, а прогресс он отождествлял с «буржуазным преклонением перед производством материальных ценностей».

Вообще, взаимоотношения в Гюго явно оказали влияние на Бодлера. Поэтому в «Парижские картины» включаются стихотворения, посвященные Гюго «Семь стариков», «Старушки». Потерянность, несчастье человека, сломленного годами и нищетой, изображается в них с большой убедительностью.

Жизнь людей в каменных недрах столицы, исполненная драм и печалей, вызывает в Бодлере сострадание. Отсюда такие сравнения: «в мутных сумерках мерцает лампа смутно, как воспаленный глаз, мигая поминутно»; «мир, как лицо в слезах, что сушит ветр весенний»; «вдруг зарыдал петух и смолкнул в тот же миг, как будто в горле кровь остановила крик» («Предрассветные сумерки»). На фоне городского пейзажа взору Бодлера предстают не просто жанровые сценки, а эпизоды и встречи, заставляющие его размышлять о разнообразных, но всегда нелегких судьбах горожан («Рыжей нищенке», «Слепые», «Прохожей», «Игра»).

В жизни Парижа Бодлеру видится что-то таинственное, завораживающее, скрывающееся под покровом самого заурядного, город «кишит» призраками и видениями. Так, рядом со случайным прохожим, стариком в лохмотьях, каким щедро подают милостыню, вдруг появляется его двойник, затем он фантастически «умножается» еще и еще, и по улице следует уже целый «кортеж» призраков («Семь стариков»).
Призрачным и зыбким предстает город и в стихотворении «Парижский сон».

Бодлер не ставит целью дать в «Парижских картинах» лишь зарисовки «с натуры», он стремится выразить свое видение, в котором, как он признается в стихотворении «Лебедь», все реалии города приобретают иносказательный смысл, все конкретно-материальное «аллегорично». Поэт воссоздает свое представление, свой миф Парижа.

Третий цикл «Цветов Зла», состоящий всего из пяти стихотворений, называется «Вино». В нем развивается тема «искусственного рая», появившаяся в творчестве Бодлера с начала 50-х годов, когда он делает первые наброски трактата «Искусственный рай» – об опьянении вином, гашишем или подобными средствами. Человек в состоянии опьянения воображает себя Богом, центром мироздания, упивается иллюзией счастья – искусственного, галлюцинаторного, но затем неизбежно возвращается к действительности. Возможно, этой логикой объясняется то, что следующий небольшой цикл получает название, совпадающее с названием всего сборника, – «Цветы Зла». В этом цикле слышны отзвуки наиболее пессимистических, мрачных мотивов «Сплина», особенно отчетливо выраженные в стихотворениях «Разрушение», «Две сестрицы» (это разврат и смерть), «Фонтан крови», «Путешествие на остров Цитеру».

Согласно бодлеровской концепции, сплин – это порождение универсального зла, но человек вновь и вновь пытается преодолеть его и вырваться из его круга. Разуверившись в «искусственном рае», он отваживается на бунт. «Бунт» – название пятого цикла «Цветов Зла», включающего всего три стихотворения, написанные по библейским мотивам, которым Бодлер дает свою интерпретацию. Как уже указывалось ранее, стихотворения «Отречение святого Петра», «Литания Сатане», «Авель и Каин» были написаны Болдером ранее и позже включены в сборник, по-видимому, потому, что продолжали соответствовать умонастроениям Бодлера, которых хотя и отказался от своей прежней революционности, все же не желал смиренно и спокойно принимать окружающий его жестокий и несправедливый мир.

Последний, шестой цикл «Цветов Зла» составляют шесть стихотворений (сонетов) и поэма «Плаванье». Они объединены общим название «Смерть», подчеркивающим лейтмотивную тему цикла. Смерть – неизбежный удел всех, но эта тривиальная мысль у Бодлера не главная. Его увлекает надежда, что смерть – не абсолютный конец для человека, а еще одно проявление бесконечной реальности, которое тоже необходимо познать. Смерть – это погружение человека в другой, неведомый мир, в инобытие. Плаванье кора по бурным и опасным морям символизирует жизнь и вечный поединок человека со стихийными силами пpироды, с бесчисленными враждебными обстоятельствами социального бытия и с «Люцифером, что дремлет на дне каждой человеческой души». Итог путешествия – смерть, но и в смерти «истые пловцы» видят не трагический финал жизни, не свое поражение, а один из ликов бесконечности, в которую с надеждой и страстью познания погружаются дерзкие, ищущие умы.

Поэма «Плаванье», по существу, стала эпилогом «Цветов Зла», акцентирующим идею вечного поиска и непреодолимой устремленности человека к познанию мира, всех его тайн и загадок.

«Цветы Зла» – шедевр Бодлера, но далеко не единственное значительное произведение, созданное им. В 1850 – 1860-е годы он пишет цикл поэтических миниатюр в прозе «Парижский сплин», который будет опубликован лишь посмертно, в 1868 году. Это произведение, совершенно новаторское и по содержанию, и по форме. В нем литературная традиция урбанизма соединяется с новым типом лиризма. В «Парижском сплине» сильнее, чем в «Цветах Зла», лирическое начало, а принцип циклизации парадоксально соединяется с фрагментарностью. Прием фрагментарности отвечает задаче воссоздания общей картины через отдельные штрихи, «вспышки» увиденного в окружающем мире.

Об этом произведении говорят как о новом этапе развития французской просодии, утвержденном вскоре Рембо, а затем символистами. Бодлер по сути дела уже давал теоретическое обоснование верлибру, когда писал о «чуде поэтической прозы, музыкальной помимо ритма и рифмы, достаточно гибкой и скандированной, чтобы адаптироваться к лирическим движениям души, к прихотливости мечтаний и к скачкам мыслей». Но лирическая непринужденность бодлеровских поэм в прозе сочетается с их афористичностью как целого. В них всегда есть «мораль» как сюжетообразующий элемент, причем финальный вывод обычно ее не исчерпывает. «Парижский сплин» является своеобразной репликой французской моралистике XVII – XVIII веков, хотя о прямом подражании Ларошфуко или Лабрюйеру говорить не приходится. Зато есть убедительные доказательства влияния на Бодлера творчества Гюго, восхищение которым выражено в статьях начала 1860-х годов.

Практически все, что написано Бодлером в течение последнего десятилетия жизни, увидит свет лишь в посмертных публикациях. Это не только «Парижский сплин», но и трактат «Искусственный рай» (1878), и произведение исповедального характера – дневник «Мое обнаженное сердце» (1878), который Бодлер пишет с 1861 г., а также два сборника статей об искусстве и литературе: «Художественные достопримечательности» (1868) и «Романтическое искусство» (1869).

В «Художественных достопримечательностях» преобладают статьи об изобразительном искусстве. Бодлер был знатоком живописи и сам обладал талантом рисовальщика, у него были широкие контакты в мире искусства и много друзей среди художников, прежде всего Г. Курбе (портреты Бодлера писали Г. Курбе, Э. Мане, О. Домье, Т. Фантен-Латур и др.). Домье говорил, что Бодлер мог бы стать великим художником, если б не предпочел стать великим поэтом.

Критические статьи Бодлера по своему содержанию и уровню профессионализма, а также по значимости не уступают его поэтическому творчеству. В них трактуются многие принципиально важные вопросы эстетики: концепция современного искусства и современной «странной» красоты, элементы эстетики безобразного, теория «соответствий», обоснование принципа взаимодействия искусств, понимание «чистого искусства» и «сверхнатурализма», отношение к природе, представление о смысле художественного творчества и о судьбе поэта и др.

Творчество Бодлера было новаторским для своего времени. В его поэзии уже присутствуют проблематика и средства выражения, предвещающие символизм и даже поэзию XX века. Это экзистенциальные темы (добро, зло, идеал, красота и т.п.), мотив «метафизической тоски», слияние эмоционального и философского начал, субъективного и объективного, суггестивное, символическое выражение идей и настроений через явления материального, предметного мира, поиски новых поэтических форм наряду с мастерским использованием средств традиционной стихотворной просодии.


Закрыть ... [X]

Семейная психология - Психология счастливой жизни Как с картины сделать схему для вышивки

Глаза неповторимой красоты Глаза неповторимой красоты Глаза неповторимой красоты Глаза неповторимой красоты Глаза неповторимой красоты Глаза неповторимой красоты Глаза неповторимой красоты